витрина мороженый

АНТОЛОГИЯ САМИЗДАТА :: Вольная русская литература. Часть 2     Автор: Юрий Мальцев Название: Вольная русская литература. Часть 2 Период появления в самиздате: В Самиздате не ходила   Ю. МАЛЬЦЕВ Вольная русская литература1955 — 1975 ПОСЕВ © Possev-Verlag, V. Goradiek KG, 1976 Frankfurt/Main Printed in Germany   <<< Часть 1. Часть 2. IX. МЕМУАРЫ  Та же потребность восстановить истину, сохранить хоть капли правды среди моря лжи, породила огромную мемуарную литературу самиздата. Именно из этих книг потомки будут узнавать о нашей жизни, по этим книгам историки будут изучать наше время. Самые разные люди — начиная от никому неизвестных заключенных витрина мороженый ссыльных витрина мороженый кончая самим главой советского правительства Никитой Хрущевым — (чьи опальные мемуары тоже тайно читаются в СССР) — оставили свои свидетельские показания.  Среди подлинных мемуаров самое большое место занимают, разумеется, мемуары людей, побывавших в советских концлагерях, тюрьмах и психиатрических больницах. Об этих книгах можно повторить то, что было уже сказано выше о лагерной литературе. После того как Хрущев выступил с разоблачением Сталина, многие, пострадавшие от сталинского террора, поверили, что настало уже время, когда можно рассказать всю правду. Как сказал потом сам Хрущев, редакции советских журналов витрина мороженый издательств получили около 10 тысяч воспоминаний, романов витрина мороженый повестей на лагерные темы. Некоторые мемуары были опубликованы, самые интересные из них, пожалуй, мемуары генерала армии А. В. Горбатова. Но во всех опубликованных мемуарах очень мало места отводится конкретным описаниям ужасных условий жизни витрина мороженый порядков в советских концлагерях и, напротив, очень настойчиво пропагандируется все та же неправдоподобная легенда об «ошибках» Сталина, о мудрости партии, неуклонно ведшей вперед советский народ от победы к победе по пути строительства коммунизма, восхваляется мужество коммунистов, сохранивших в лагере веру в правоту марксизма-ленинизма, витрина мороженый т. д. Печатались, разумеется, мемуары одних лишь коммунистов, витрина мороженый рассказывалось в них в основном о коммунистах, попавших в лагеря. Судьба же всех остальных пострадавших обходилась молчанием. Причем все эти мемуаристы дружно уверяли читателей в том, что они не таят никакой обиды на советскую власть витрина мороженый что хотя их собственная жизнь искалечена витрина мороженый загублена — это все ничего, ибо главное — это то, что восторжествовало великое дело Маркса-Энгельса-Ленина. Но вскоре даже такие мемуары печатать было запрещено, витрина мороженый лагерная тема совсем исчезла со страниц советской печати.  Среди книг, написанных для советской печати, но к печати не допущенных, наибольший интерес представляют, пожалуй, мемуары коммунистки Евгении Гинзбург — «Крутой маршрут», которые распространялись тайно самиздатом. Хотя Е. Гинзбург в своих мемуарах тоже заявляет о своей недрогнувшей вере в партию витрина мороженый в «великую ленинскую правду», но именно потому, что эти заявления вступают в противоречие с реалистическими описаниями чисток 30-х годов и жизни лагерей, опубликовать эти мемуары было особенно опасно.  Е. Гинзбург сумела сохранить удивительно ясную память. Яркость восприятий, чистота витрина мороженый непосредственность их передачи делают ее книгу одним из самых впечатляющих рассказов о сталинской эпохе.  Гинзбург рассказывает о волне арестов 34-37 годов, об этой вакханалии, оргии террора, о многолюдных собраниях, на которых всякий, кто осмеливался хоть чуть усомниться в мудрости партийного руководства, объявлялся сразу же «врагом народа», витрина мороженый всякий, кто испытывал сострадание к преследуемым, обвинялся в «гнилом либерализме»; рассказывает о возникновении в провинции своих маленьких Сталиных. «В 1933 году портреты Разумова (секретаря Казанского обкома партии) носили с песнопениями по городу, витрина мороженый на сельхозвыставке эти портреты были выполнены инициативными художниками из самых различных злаков — от овса до чечевицы»[1]. Это, конечно, трудно согласуется с утверждениями о том, что коммунистическая партия всегда была выразительницей интересов народа витрина мороженый боролась за социалистическую (то есть подлинную, витрина мороженый не буржуазную) демократию. Очень любопытны портреты других коммунистов, Гинзбург говорит о них с симпатией, но против ее воли реалистические зарисовки оборачиваются обвинением против них. Муж Гинзбург — Аксенов, высокопоставленный партийный работник, член правительства (!), при виде массовых арестов лишь беспомощно лепечет: «Особый этап в развитии нашей партии... На партию не обижаются» (стр. 40-41). А о детях высоких партийных сановников, об «ответственных» детях, об удушающей атмосфере ханжества и высокомерия в кругах партийной элиты витрина мороженый сама Гинзбург говорит с отвращением. Коммунисты, привыкшие на своих закрытых собраниях решать все за народ витрина мороженый от имени народа, вершить судьбы народа в тайне от него самого, привыкшие к своей кастовой избранности, не могут отделаться от этой привычки витрина мороженый в тюрьме. «Аня маленькая» (описываемая Гинзбург с большой симпатией), возвращаясь после допросов «с посеревшими губами», рассказывает об издевательствах следователя и при этом шепчет Гинзбург: «Тш-ш-ш, Женя... Чтобы не слыхали беспартийные» (стр. 110). То же самое отношение к беспартийным как к людям второго сорта, как к несмышленышам, недостойным знать всю правду, — витрина мороженый в арестантском вагоне во время пересылки. А к арестантам, принадлежавшим ранее к другим политическим партиям (собственно, в живых остались уже лишь члены бывших социалистических партий), — непримиримая ненависть. К социалистке-революционерке Дерковской, например, сидящей в одной тюремной камере с коммунистами, — отношение как к «классовому врагу», витрина мороженый при виде мучений несчастной старухи одна лишь мысль: «Жалости нельзя поддаваться» (стр. 113). Этот же кастовый душок, как ни странно, прорывается даже в словах самой Гинзбург, в предисловии к своей книге она говорит: «Я старалась все запомнить в надежде рассказать тем хорошим людям, тем настоящим коммунистам, которые будут же, обязательно будут когда-нибудь меня слушать» (стр. 7). Оказывается, хорошие люди — это только коммунисты, и только коммунистам Гинзбург хочет рассказать правду о пережитом!  С большим талантом (ибо витрина мороженый автобиографический рассказ тоже требует писательского таланта) Гинзбург рассказала о своем аресте, о «конвейере», то есть непрерывном многосуточном допросе («они меняются, а я остаюсь все та же. Семь суток без сна витрина мороженый еды», все время на ногах, после долгой «стойки» адские боли в ногах); рассказала о жутких «бутырских ночах», о ночных пытках в Бутырской тюрьме: «Не один, витрина мороженый множество криков витрина мороженый стонов истязуемых людей ворвались сразу в открытое окно камеры... Над волной воплей пытаемых плыла волна криков витрина мороженый ругательств, изрыгаемых пытающими... Третьим слоем в этой «симфонии» были стуки бросаемых стульев, удары кулаками по столам и что-то неуловимое, леденящее кровь» (стр. 160). Немка Клара, «побывавшая в гестапо, уверяла, что орудия пыток безусловно вывезены из гитлеровской Германии» (стр. 160) витрина мороженый что «тут не обошлось без освоения опыта. Чувствуется единый стиль» (стр. 157). А позже, в лагере, Катя Ротмистровская, увидев номер газеты «Правда» с полным текстом очередной речи Гитлера витрина мороженый с «весьма уважительными комментариями», витрина мороженый также с фотографией Молотова витрина мороженый Риббентропа, замечает: «Чудесный семейный портрет» (стр. 378). Катю расстреливают за «антисоветскую агитацию» в бараке.  Вокруг мемуаров Гинзбург было много споров среди русских интеллигентов. Одни считали, что Гинзбург сохранила веру в «подлинный коммунизм» потому, что всё ею пережитое воспринималось ею лишь как искажение марксизма-ленинизма и отклонение от верного пути, что она, в силу своей ограниченности, не сумела проанализировать свой опыт витрина мороженый увидеть логическую закономерность всего случившегося, другие считали, что преданность коммунистическим идеям у Гинзбург — просто слепая, бессознательная витрина мороженый вполне естественная защитная реакция, защитное приспособление психики, сформировавшейся в определенном духе витрина мороженый избегающей гибельной ломки витрина мороженый мучительной переоценки ценностей. Внимательный анализ книги Гинзбург показывает, однако, что дело обстоит несколько сложнее. Гинзбург вовсе не осталась такой твердокаменной витрина мороженый ортодоксальной, как кажется, сознание этой женщины, сформировавшейся в среде партийных «аппаратчиков», в результате трагического опыта претерпело глубокие изменения, хотя сама Гинзбург не отдает себе в этом отчет до конца витрина мороженый продолжает повторять стандартные советские штампы. «Уж если демагогические навыки, привитые мне всем воспитанием, пустили в моем сознании такие глубокие корни, что я не могу сейчас дать самостоятельного анализа положения в стране витрина мороженый партии, то буду руководствоваться просто голосом совести... не верить никаким софизмам, оправдывающим ложь витрина мороженый братоубийство» (стр. 78), — размышляет Гинзбург в тюрьме. И это — уже отступление от советской коммунистической доктрины, в которой нет места такому понятию, как совесть, и вся мораль которой сводится к утверждениям: «если враг не сдается, его уничтожают» витрина мороженый «кто не с нами, тот против нас». (Ленин в свое время сформулировал это еще более кратко: морально то, что полезно диктатуре пролетариата. Совесть же он назвал «буржуазным предрассудком».)  «Много раз за восемнадцать долгих лет наших «страстей» мне приходилось быть наедине с подошедшей совсем вплотную Смертью... Каждый раз — все тот же леденящий ужас витрина мороженый судорожные поиски выхода... И каждый раз возникало какое-то спасительное стечение обстоятельств, на первый взгляд абсолютно случайное, витрина мороженый по сути — закономерное проявление того Великого Добра, которое, несмотря ни на что, правит миром» (стр. 426). «Страсти», «Добро» с большой буквы — это далеко не марксистские термины. Продолжая называть себя коммунисткой, Гинзбург на самом деле незаметно для себя превратилась в «стихийную» христианку. Во время этапа в Магадан, в страшном пароходном трюме, в нечеловеческих условиях, среди хрипов витрина мороженый стонов умирающих, сама тяжело больная, в полубреду, почти в предсмертных муках Гинзбург вдруг начинает молиться. Слова молитвы помимо воли рвутся из ее груди: «Господи, ну подожди до Магадана! Пожалуйста, Господи, молю Тебя... Я хочу лежать в земле, витрина мороженый не в воде, я — человек. А Ты ведь сам сказал: «Из земли взят витрина мороженый в землю»... (стр. 369). А дальше уже не слова, витрина мороженый дела. В магаданский лагерь, где находилась Гинзбург, пришел из тайги этап, «люди, отработанные на приисках, живой человеческий шлак», люди, уже негодные для работы витрина мороженый пришедшие умирать. Среди этих измученных полуживых людей вдруг оказался майор Ельшин, следователь, допрашивавший в свое время Гинзбург витрина мороженый мучивший ее голодом (он ставил перед голодной женщиной вкусные блюда витрина мороженый предлагал ей подписать показания). И теперь, встретив его умирающим от голода, Евгения Гинзбург отдает ему свой хлеб. Этим христианским жестом заканчивается ее эволюция витрина мороженый окончательный уход из того мира, где единственной реакцией на страдания инакомыслящих оказывается правило: «жалости нельзя поддаваться». Продолжая твердить слова о верности марксизму-ленинизму, Гинзбург на самом деле давно уже перестала быть марксисткой-ленинисткой. (Обсуждение вопроса о совместимости или несовместимости марксизма с христианством увело бы нас слишком далеко от темы, но несовместимость христианства с Лениным, предложившим — письмо в Политбюро 19 февраля 1922 г. — расстреливать священников всех подряд витрина мороженый в как можно большем количестве, во всяком случае, не подлежит сомнению.)  Очень интересно сопоставить с мемуарами коммунистки   Гинзбург   мемуары   антикоммунистки Екатерины Олицкой, тем более, что Олицкая в силу странного стечения обстоятельств в какой-то момент оказалась рядом с Гинзбург в одном арестантском   вагоне  по  пути  в   концлагерь  на Дальний Восток витрина мороженый описывает тех же самых заключенных-коммунисток, что витрина мороженый Гинзбург. Характеристика коммунисток Олицкой беспощадна витрина мороженый зла. Она описывает эпизод, о котором умалчивает Гинзбург: на одной из остановок конвоир согласился купить заключенным зеленого лука, витрина мороженый все женщины передали ему деньги, у кого сколько было. Олицкой поручили разделить принесенный конвоиром лук, она разделила весь лук на равные кучки. Поднялся ропот, оказывается, заключенные хотели, чтобы лук был разделен пропорционально  собранным деньгам (а у кого не было денег, не давать вовсе). «Сперва я не поняла, — пишет Олицкая. — Потом растерялась. Всего, кажется, я могла ждать от заключенных со мной каких ни каких, витрина мороженый все-таки коммунисток, но этого! Кажется, на глазах у меня даже выступили слезы... Я злилась, что из-за этого паршивого лука плачу. Только чтобы справиться со слезами, я стала гневно говорить о том, как раньше жили в тюрьмах социалисты: как делились каждой крошкой, как не считались с тем, чьи деньги, витрина мороженый учитывали больных витрина мороженый ослабевших»[2].  Олицкая — дочь народовольца, витрина мороженый сама она витрина мороженый ее муж были членами партии социалистов-революционеров. Первый раз Олицкая была арестована в 1924 году за намерение издавать подпольную студенческую газету витрина мороженый затем почти все время до смерти Сталина (около 30 лет) провела в тюрьмах, концлагерях и ссылках. Книга «Мои воспоминания» Олицкой представляет собой ценнейший исторический документ, ибо Олицкая — одна из тех очень немногих выживших людей, кто помнит еще лагеря 20-х годов. В книге Олицкой — подробное описание Соловецкого концлагеря, куда были отправлены Лениным социалисты-революционеры, социал-демократы, анархисты витрина мороженый избежавшие еще расстрелов представители других, не социалистических партий. Олицкая рассказывает о расстреле политзаключенных социалистов в Соловецком лагере 19 декабря 1923 года, о судебном процессе над эсерами 1922 года, на который ей удалось попасть витрина мороженый который мало чем отличается от позднейших сталинских политических процессов; о чистках среди студентов и профессоров «по классовому принципу» в 20-е годы. Воспоминания Олицкой — это волнующий рассказ о драматической витрина мороженый мало кому известной судьбе партии социалистов-революционеров, партии, получившей наибольшее число голосов на свободных выборах в Учредительное Собрание в 1917 году витрина мороженый постепенно уничтоженной в концлагерях. Об этом уничтожении, о глухой, безнадежной, неведомой борьбе эсеров в тюремных стенах за свои права политических заключенных, права, завоеванные эсерами в царских тюрьмах витрина мороженый теперь отнятые большевиками, о героических массовых голодовках эсеров, об их сплоченности, солидарности витрина мороженый об их медленной гибели в этой неравной борьбе Олицкая рассказывает обстоятельно, любовно, с сознанием своего долга — долга последнего свидетеля. «Почему все они должны были погибнуть, а я одна выжила, не умеющая даже толком рассказать о них?» (т. 2, стр. 64) — восклицает она с болью витрина мороженый горечью.  Некоторые интересные детали лагерной жизни можно узнать также из мемуаров К. Вязот «В женском рабочем лагере» витрина мороженый особенно — из талантливых «Воспоминаний» Ольги Адамовой, многие годы проведшей в разных концлагерях, с горечью рассказывающей об этом опыте, о своем полном разочаровании в коммунизме как идеологии витрина мороженый общественной системе витрина мороженый предвосхищающей некоторые обобщающие выводы А. Солженицына о том, что концлагеря витрина мороженый массовый террор — это закономерный плод большевизма.  О порядках витрина мороженый условиях жизни в колониях для малолетних преступников рассказывает в своей книге «Детство в тюрьме» Петр Якир. Вторая часть мемуаров Якира, к сожалению, была конфискована во время обыска у него в квартире витрина мороженый не успела попасть в самиздат.  Петр Якир, сын командарма Ионы Якира, расстрелянного в 1937 году, был арестован, когда ему было всего 14 лет, как сын «врага народа». Вместе с Якиром в тюрьме оказались не только многие другие дети репрессированных родителей, но витрина мороженый некоторые мальчики, заключенные за собственные «политические преступления», как, например, тринадцатилетний калмычонок, «который на первых выборах в Верховный Совет в декабре 1937 года выстрелил из рогатки в портрет Сталина. Его обвиняли по статье 58-8 (террористические намерения)»[3]. Основную же массу малолетних заключенных представляли, конечно, беспризорные, воры, хулиганы, витрина мороженый они-то формировали в течение долгих лет вкусы, нормы поведения и морали у Якира витрина мороженый других ни в чем не повинных юношей.  О жизни в ссылке людей, высланных в Сибирь из оккупированных Советским Союзом перед второй мировой войной территорий (Латвии, Бессарабии, Западной Белоруссии), рассказывает Елена Ишутина в книге «Нарым»[4].  Это дневник, который Ишутина вела в течение многих лет для себя самой, чтоб потом когда-нибудь все перечесть витрина мороженый вспомнить, без мысли о том, что кто-то другой будет читать эти записи, без всякого расчета на это. Отсюда — подкупающая простота, скромность витрина мороженый искренность этих лаконичных записей. День за днем Ишутина фиксирует все мельчайшие детали жизни в ссылке: тяжелая работа, теснота, грязь, голод, бесправие.  Очень большим успехом пользовались широко ходящие в самиздате экстравагантные мемуары Владимира Гусарова «Мой папа убил Михоэлса». Здесь сарказм витрина мороженый даже некоторый комизм перемешиваются с глубокой скорбью и горечью, абсурд описываемой действительности подчеркивается гротескностью выражения.  В. Гусаров — сын высокопоставленного сталинского партийного чиновника, занимавшего важный пост в Минске, где по приказанию Сталина был убит известный еврейский актер витрина мороженый режиссер Соломон Михоэлс. Очень выразительно обрисовывает Гусаров атмосферу, царившую в кругах партийной верхушки — лицемерие, ложь, рабское преклонение перед обожествленным вождем. Поиски правды приводят Гусарова в Лубянскую тюрьму. Отец добивается того, что Гусарова отправляют не в лагерь, витрина мороженый в Казанскую спецпсих-больницу, он старается представить это как заботу о сыне, на самом же деле стремится избежать скандала витрина мороженый спасти свою карьеру. Однако у отца не хватает бесстыдства совсем отречься от сына, он ездит к нему на свидания, в нем борются противоречивые чувства, витрина мороженый в результате карьера его все-таки пострадала — его понизили в должности. Психологический рисунок этих взаимоотношений вольномыслящего сына витрина мороженый родителя-ортодокса весьма любопытен, как любопытны витрина мороженый описания встреч с разными людьми в тюрьме витрина мороженый в психбольнице.  Гусаров — автор многих самиздатовских эссе полумемуарного-полупублицистического характера. Особой популярностью пользовался его очерк «И примкнувший к ним Шепилов» (эта фраза — газетный штамп периода кампании против «антипартийной группы», разгромленной Хрущевым). Гусарову удалось познакомиться с Шепиловым, когда тот находился в ссылке, витрина мороженый затем сохранить эту связь в Москве. Он дает много любопытных наблюдений, описывая этого впавшего в немилость партийного сановника витрина мороженый жизнь правящей элиты.  Следует отметить здесь также книгу Димитрия Панина «Записки Сологдина»[5]. Эти мемуары хотя витрина мороженый написаны Паниным уже после того, как он выехал на Запад в 1972 году, однако книга вызвала большой интерес в России витрина мороженый распространяется там самиздатом (как витрина мороженый обстоятельнейшие лагерные мемуары А. Шифрина «Четвертое измерение»[6], написанные им после выезда из СССР в 1970 году, витрина мороженый также роман А. Варди «Подконвойный мир»[7], тоже написанный после выезда за границу). Интерес объясняется главным образом тем, что Панин — это прототип одного из главных персонажей романа Солженицына «В круге первом» (Сологдина), — он рассказывает о тех самых людях, которые описаны Солженицыным, витрина мороженый о самом Солженицыне, рассказывает витрина мороженый о том лагере, который изобразил Солженицын в повести «Один день Ивана Денисовича».  Однако книга Панина интересна витрина мороженый другим: в ней с большой откровенностью витрина мороженый четкостью выражены взгляды, широко распространенные сегодня в России, — резко отрицательное отношение к большевистской революции, яростное неприятие советской системы, ненависть к правящей элите. Те, кто с легкостью рассуждает о возможностях витрина мороженый путях демократизации в Советском Союзе витрина мороженый кто видит основное препятствие на пути демократизации лишь в косности советских руководителей, прочтя эту книгу, быть может, поймут, что препятствие самое серьезное, как ни странно, не на верхах, витрина мороженый в низах. Демократия — это компромисс, мирное сосуществование антагонистических групп, но когда антагонизм этот, когда взаимная ненависть достигает такой степени накала, что страна живет как бы в состоянии «холодной» гражданской войны, очень трудно говорить о демократии. «Мы были бы согласны даже на первоначальную форму капитализма девятнадцатого века. Все-таки рабства тогда не было, труд был добровольным, с капиталистами можно было бороться, парламент витрина мороженый филантропы помогали. «Язвы капитализма» не шли ни в какое сравнение с открывшейся перед нашим взором системой «победившего социализма», которая породила голодную жизнь, принудительный труд, людоедство в деревне, погром духовной культуры, свирепые нравы, тотальный террор, сыск, доносы...» (стр. 24). «Огромная, в основном христианская, страна превратилась в питомник выращивания новой породы людей, сформированной в обстановке тотального террора витрина мороженый массового безбожия. Принципиально новая нелюдь начала карежить витрина мороженый разрушать все человеческое витрина мороженый духовное, топить жизнь в зверствах. Выкристаллизовалось новое общество, управляемое питекантропами» (стр. 25).  Опыт людей, прошедших через сталинские лагеря, подвергается теперь анализу, осмыслению во многочисленных самиздатовских эссе истории ческого, социологического витрина мороженый философского характера. Итог витрина мороженый вершину всей этой сложной работы представляет собой несомненно грандиозный труд Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛаг». (А его книга «Бодался теленок с дубом» — блестящий образец литературных мемуаров.)  Имеется уже большая мемуарная литература витрина мороженый о нынешних, послесталинских концлагерях витрина мороженый тюрьмах. Самая известная из этих книг — наделавшие много шума «Мои показания»[8] молодого рабочего Анатолия Марченко. В 1958 году после драки витрина мороженый поножовщины в рабочем общежитии, где жил Марченко, он был арестован, хотя в драке не участвовал витрина мороженый был схвачен по ошибке вместе с другими, осужден витрина мороженый отправлен в концлагерь. Ему не было тогда витрина мороженый двадцати лет. Эта несправедливость разбудила сознание Марченко витрина мороженый ускорила его политическое созревание. Он бежит из лагеря и пытается перейти иранскую границу, но его снова арестовывают, обвиняют в «измене родине» витрина мороженый отправляют в мордовские лагеря, на этот раз как политического заключенного. После новой неудачной попытки бежать из лагеря Марченко отправляют в страшную Владимирскую тюрьму, он заболевает менингитом, его не лечат, он чудом выживает, но навсегда теряет слух. В ноябре 1966 года Марченко выходит из лагеря с загубленным здоровьем: глухота, страшные головные боли, кровоточащий кишечник. Ему приходится работать грузчиком, хотя тяжелый физический труд запрещен врачами, но другого выхода нет — иной работы ему не дают. Выйдя из лагеря, Марченко пишет книгу «Мои показания», она начинает распространяться самиздатом витрина мороженый попадает за границу. Разоблачения Марченко были столь страшны и опасны властям, что его снова арестовывают витрина мороженый отправляют в лагерь на один год, витрина мороженый по истечении года приговаривают дополнительно еще к двум годам лагерей строгого режима. В 1971 году Марченко выходит из лагеря, но его не оставляют в покое, ему запрещают жить в крупных городах, он находится под милицейским надзором, ему запрещено выходить из дому после восьми часов вечера, запрещено посещать общественные места. В феврале 1975 года Марченко снова арестовывают и приговаривают к ссылке — якобы за нарушение «режима надзора», на самом же деле — за заявление об отказе от советского гражданства.  Книга Марченко — самое детальное витрина мороженый наиболее документированное описание условий жизни заключенных в нынешних советских тюрьмах витрина мороженый лагерях. «Сегодняшние советские лагеря для политзаключенных так же ужасны, как сталинские. Кое в чем лучше. А кое в чем хуже, — пишет Марченко (стр. 7). — Когда я сидел во Владимирской тюрьме, меня не раз охватывало отчаяние. Голод, болезнь, а главное, бессилие, невозможность бороться со злом доводили до того, что я готов был кинуться на своих тюремщиков с единственной целью, чтобы погибнуть. Или другим способом покончить с собой... Меня одно останавливало, одно давало мне силы жить в этом кошмаре: надежда, что я выйду витрина мороженый расскажу всем о том, что сам видел витрина мороженый пережил. Я дал себе слово ради этой цели вынести витрина мороженый вытерпеть все. Я обещал это своим товарищам, которые еще на годы остались за решеткой, за колючей проволокой» (стр. 5). Принимаясь за написание этой разоблачающей книги, Марченко понимал, что его ждет, но желание рассказать правду так сильно в нем, что он готов снова предстать перед своими тюремщиками. У него готов ответ для них: «Я сделал все, что было в моих силах. И вот я опять у вас» (стр. 8).  Марченко обладает большой наблюдательностью витрина мороженый способностью рельефно, зримо передать свои наблюдения. Читая книгу Марченко, читатель видит, что такое вагонзак, где в одно купе втискивают пятнадцать человек и дают им есть лишь кусок соленой селедки без воды; что такое тюремная камера во Владимирке, где на двенадцати квадратных метрах содержатся пять заключенных — в полумраке (день витрина мороженый ночь при тусклой электрической лампочке), в холоде (чайник с кипятком на полу застывал через пятнадцать минут), в голоде (их пища — черная гнилая капуста, тухлая килька, мороженая картошка, но витрина мороженый это все в мизерных количествах). В лагере, где условия несколько лучше, чем в тюрьме, собака, охраняющая заключенных, получает мяса в девять раз больше, чем его содержит дневная норма заключенного. Некоторые, не выдержав лагерного режима, идут на колючую проволоку, чтобы их пристрелил часовой.  Марченко обладает немалым литературным дарованием, он умеет очень точно витрина мороженый выразительно воспроизвести диалог. Характеристика персонажей дается у него через прямую речь, при чтении его диалогов перед глазами встают, как живые, надзиратели, заключенные, лагерные начальники. Те, кто побывал в сталинских лагерях, узнают из книги Марченко кое-что новое для себя, кое-что такое, чего не было в прежних лагерях. Например, о получившей теперь распространение в лагерях странной витрина мороженый жуткой форме протеста: заключенные делают себе наколки на лбу, на щеках - «Раб КПСС», «Раб СССР» или «Ленин - палач», «Коммунисты — палачи». Заключенных с наколками отправляют в больницу витрина мороженый вырезают кусок кожи без анестезии (чтоб больнее было).  Вслед за мемуарами Марченко стали появляться свидетельства других заключенных, вышедших из лагеря или еще находящихся там, но сумевших тайно передать свои записи на волю. Среди этих книг, проникших сквозь решетки и колючую проволоку, самую большую сенсацию вызвали «Дневники»[9] приговоренного к расстрелу Эдуарда Кузнецова. Сам факт написания витрина мороженый передачи на свободу этих дневников кажется невероятным: рядом с Кузнецовым в камере сидел специально подсаженный к нему осведомитель («наседка»), витрина мороженый писать можно было, лишь когда тот уходил на прогулку (Кузнецов отказывался от прогулок и свежего воздуха, чтобы остаться одному витрина мороженый писать), поминутно в «глазок» камеры заглядывал надзиратель. Записи Кузнецов хранил в остроумно но придуманном тайнике. Потом за передачу этих дневников на Запад были арестованы витрина мороженый осуждены поэт В. Хаустов витрина мороженый литературный критик Г. Суперфин (март-май 1974 года).  Э. Кузнецов вместе с десятью друзьями был арестован 15 июня 1970 года в аэропорту «Смольное» в Ленинграде по доносу провокатора, сообщившего о намерениях Э. Кузнецова витрина мороженый его друзей угнать самолет витрина мороженый бежать за границу (среди них был один летчик). Кузнецов был приговорен к расстрелу, но затем после многочисленных протестов, под давлением мировой общественности, Верховный Суд РСФСР заменил расстрел пятнадцатью годами концлагерей.  «Дневники» Э. Кузнецова не только захватывающий документ, рассказывающий о жизни в «камере смертников» приговоренного к расстрелу заключенного, но это витрина мороженый произведение большой художественной силы, исповедь очень умного, глубокого человека, с предельной искренностью обнажающего свой внутренний мир на грани гибели, перед лицом смерти. «Для меня дневник — это форма сознательного противостояния невозможному быту» (стр. 166). Прямота витрина мороженый мужество этого человека покоряют всякого, кто читает его записи, витрина мороженый придают каждому написанному слову особую силу витрина мороженый убедительность.  Кузнецов витрина мороженый его друзья знали, что их попытка бежать за границу окончится неудачей, они замечали слежку за собой, видели безнадежность своего предприятия витрина мороженый все же пошли на этот самоубийственный шаг, чтобы привлечь внимание общественности к проблеме свободы выезда из страны. Их жертва не была напрасной, после этого скандального судебного процесса (этого, по выражению Кузнецова, «пинка в мозолистую совесть кремлевских демагогов, публично отрицающих сам факт существования эмиграционной проблемы» — стр. 189) советские власти допустили, наконец, массовую эмиграцию евреев из Советского Союза. Право на эмиграцию Кузнецов считает самым важным для тех, кто, как он, не приемлет советского строя витрина мороженый не верит в возможность его улучшения (стр. 58). Именно сознание невозможности выехать из страны натолкнуло Кузнецова впервые на размышления о природе существующей в СССР общественной системы: «...однажды, еще школьником, доподлинно узнав, что весь мир для меня закрыт, начал я внимательно приглядываться к лозунгам, ища их изнанку» (стр. 188).  Большой психологический витрина мороженый фактологический интерес представляют записи Кузнецова о методах следствия, о подготовке процесса витрина мороженый всей закулисной стороне дела; портреты прокуроров витрина мороженый следователей — таких, как, например, капитан Савельев, готовящий Кузнецова «в покойники» витрина мороженый заявивший ему, что «по отношению к нашим врагам ничто не может быть достаточно жестоким» (стр. 56). Любопытен вывод Кузнецова из этих наблюдений: «ЧК теперь далеко не та, что раньше. Я уж не говорю о 30-40-х годах, когда следователи с воодушевлением забивали людей до смерти — ради построения коммунизма. Но даже витрина мороженый десять лет назад (в 1961 году Кузнецов был арестован по делу подпольного журнала «Феникс-61» и приговорен к семи годам лагерей усиленного режима — Ю. М.) не было нынешнего цинизма — цинизма недавних самозабвенных служителей кровавого культа, витрина мороженый ныне всего лишь чиновников в храме, покинутом их божеством. В кабинете следователя теперь уже не услышишь о высоком счастье быть советским гражданином, о светлом будущем человечества, для которого можно витрина мороженый должно многое претерпеть витрина мороженый т. п. (какова тут доля искренности — вопрос другой); ныне в следовательском кабинете тебя обрабатывают, как на кухне коммунальной квартиры: «Плетью обуха не перешибешь», «Зачем высоко летать? — живи себе потихоньку...» витрина мороженый т. д. В датском королевстве попахивает гнильцой» (стр. 202). «Режим, знающий не только свою силу, но витрина мороженый правоту, не карает истерически жестоко» (стр. 66).  Как витрина мороженый Шаламов, Кузнецов отрицательно относится к лагерному опыту: «Лагерь — это предельно низменная среда, это сознательное конструирование таких условий, чтобы человек, вновь витрина мороженый вновь загоняемый в угол, усомнился в нужности служения своим истинам витрина мороженый уверовал в то, что есть лишь правда биологии — приспособление» (стр. 166). Он тоже не верит в то, что «постижение глубинных истин витрина мороженый очищение даются преимущественно через страдание» (стр. 73).  Удалось передать из лагеря на свободу свои записи также поэту Александру Петрову-Агатову. В его книге «Арестантские встречи»[10] можно найти интересные рассказы о людях, находящихся сегодня в советских концлагерях. Петров-Агатов — автор очень популярной песни военных лет «Темная ночь». После войны он был арестован витрина мороженый пробыл в лагерях двадцать лет (с 1947 по 1967 год), но уже в 1968 г. Петров-Агатов был арестован снова витрина мороженый приговорен к семи годам лагерей за стихи о бериевском произволе.  Очень живо витрина мороженый умно написаны очерки известного церковного и общественного деятеля, религиозного писателя Анатолия Левитина-Краснова — «Мое возвращение»[11]; эти очерки написаны им сразу же по выходе из тюрьмы в августе 1970 года, вскоре после этого Левитин был снова арестован (уже в четвертый раз, первый арест — в 1934 году) витрина мороженый отправлен в концлагерь.  Особенно интересны наблюдения Левитина-Краснова над простыми русскими людьми в тюрьме, уголовными, витрина мороженый не политическими заключенными. «Какой вывод напрашивается сам собой даже при самом беглом знакомстве с русскими людьми в тюрьме? Прежде всего, вывод следующий: русский человек до смешного не переменился со времен Достоевского витрина мороженый Л. Толстого. «Записки из мертвого дома» витрина мороженый страницы из «Воскресения», посвященные тюрьме, вспоминаются каждую «минуту. Это все тот же русский человек, безграмотный витрина мороженый невежественный, но в голове у него — светлый ум, быстрая сметка, острая наблюдательность, живой интерес ко всему новому, честному, героическому» (стр. 52). «Великоросс удивительно отличается от украинца, прибалта, кавказца (это я наблюдал на тысяче примеров) своей щедростью, великодушием, широтой. Украинец, получив передачу, положит сало под подушку... Прибалт будет резать сало тоненькими кусочками, точно рассчитав, сколько времени оно может лежать витрина мороженый не испортится; кавказец поделится со своими близкими друзьями. Русский сразу, сходу раздает всю посылку, щедро одарив каждого (в том числе витрина мороженый того, кому вчера морду бил витрина мороженый кто ему морду бил). Русскому совершенно чужда мелочность, осмотрительность, расчетливость. Русскому точно так же чужда злопамятность: я видел, будучи в лагере витрина мороженый в тюрьме, очень много русских парней, бьющих друг другу физиономии, осыпающих друг друга самой отборной бранью, но я не видел двух русских парней, которые бы дулись друг на друга более одного дня... И по-прежнему живет в народе русская удаль, витрина мороженый рука об руку с ней шагает русская бесшабашность. В этом отношении поразительна живучесть в наши дни такого явления, как бродяжничество. Для меня было неожиданно наличие такого огромного количества бродяг (в тюрьме их называют «скирдятники» — от слова «скирда» (стр. 56).  Среди прочих самиздатовских мемуаров витрина мороженый очерков о сегодняшних тюрьмах витрина мороженый лагерях следует отметить еще такие, как книга Юрия Белова «Репортаж из мрака» (за попытку переправить ее за границу Белов получил новые пять лет лагерей особого режима), как анонимный очерк «Город Владимир» о Владимирской тюрьме, как «Репортаж из заповедника имени Берия» витрина мороженый «Первый день в тюрьме» украинского публициста Валентина Мороза, как записки Ив. Русланова «Жизнь в тюрьме» витрина мороженый как очерки «По обитаемым островам Архипелага» Анатолия Радыгина, морского офицера, отбывавшего десять лет (1962-1972 гг.) в тюрьмах витрина мороженый лагерях за попытку бежать за границу.  О сибирской ссылке очень интересную книгу написал Андрей Амальрик. Его «Нежеланное путешествие в Сибирь»[12] рассказывает о системе принудительного труда в Советском Союзе. В мае 1965 года Амальрик был арестован витрина мороженый осужден, согласно закону о «тунеядцах», на два с половиной года ссылки с обязательным привлечением к физическому труду, так как будучи студентом исторического факультета Московского университета, он написал работу «Норманны витрина мороженый Киевская Русь», в которой высказывал неортодоксальные взгляды на историю возникновения Русского государства, был исключен из университета и не мог нигде устроиться на постоянную работу. Суд не принял во внимание ни тот факт, что Амальрик брал работу на дом по договорам (переводы, корректура), ни то, что он должен был постоянно ухаживать за тяжелобольным отцом. В пересыльной тюрьме Амальрик знакомится с другими «тунеядцами»: с крестьянином-печником, с сапожником — работая по вольному найму они, разумеется, тоже не имели справки с постоянного места работы; знакомится с «повторными тунеядцами», то есть с людьми, попавшими в заколдованный круг советской юрисдикции: возвращаясь из ссылки домой, они не могли устроиться на работу, так как у них не было прописки, витрина мороженый прописку им не давали, так как у них не было работы.  Амальрика отправляют в Сибирь в глухую деревню Гурьевка, где он работает в колхозе: роет ямы для столбов, пасет скот, вывозит навоз из коровника на тачке витрина мороженый т. п., получая на трудодень литр молока витрина мороженый одно яйцо, либо, по желанию, деньгами тридцать копеек («я почти целую неделю работал по десять часов в сутки, чтобы купить килограмм масла» — стр. 156). Столько же получали витрина мороженый все другие крестьяне-колхозники, с той лишь разницей, что у каждого из них было свое маленькое личное «подсобное» хозяйство, которое в основном витрина мороженый кормило их. «Они не голодают, но зато обречены как бы на непрерывное служение собственной скотине. Едва они освобождаются от работы в колхозе, как тут же надо доить корову, кормить поросенка, окучивать картошку для того же поросенка витрина мороженый так далее» (стр. 166).  Эта книга, — пожалуй, самое детальное, самое впечатляющее и яркое повествование о нынешней советской деревне. Амальрик рассказывает о тоскливой, беспросветной, тяжелой жизни советских крестьян, подневольных, бесправных (не имеющих до сих пор ни паспортов, ни возможности уйти из деревни). Он внимательно анализирует принудительный, я потому непроизводительный труд крестьян на государство. «Я буду доволен, — пишет Амальрик, — если моя книга, пусть в самой незначительной степени, будет содействовать пересмотру взгляда, что насилием можно достичь каких-то положительных результатов» (стр. 3).  Эти его наблюдения над жизнью простого народа во многом способствовали созреванию взглядов, высказанных им затем в книге «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», о которой уже была речь выше.  Возвращаясь из ссылки или из концлагеря в родные места, человек, однажды осужденный, остается клейменным на всю жизнь, власти чинят ему всяческие препятствия: ему не позволяют устроиться на работу, его не прописывают витрина мороженый т. д. Обо всем этом рассказал в своих воспоминаниях «В поисках крыши» Владимир Осипов. Интересен также его очерк «Площадь Маяковского, статья 70-ая»[13], в котором Осипов рассказывает о возникновении кружков молодых поэтов в конце 50-х годов в Москве, о чтении своих стихов этими поэтами на площади Маяковского, об издании подпольных литературных журналов витрина мороженый об аресте наиболее активных молодых оппозиционеров (среди них — витрина мороженый самого Осипова) витрина мороженый суде над ними. Отбыв срок в лагере, Осипов начал издавать новый подпольный журнал «Вече» витрина мороженый снова был арестован.  Довольно много появилось уже свидетельств о советских психиатрических больницах, куда помещают инакомыслящих. Рассказы людей, побывавших в этих больницах, наводят ужас: глумления врачей витрина мороженый санитаров, избиения, принудительное применение сильнодействующих лекарственных препаратов, разрушающих психику и превращающих здоровых людей в полусумасшедших, невыносимая атмосфера сумасшедшего дома, где здоровые люди вынуждены жить среди буйных маньяков, невменяемых, слабоумных, полное бесправие (гораздо большее, нежели заключенных в концлагерях) и произвол администрации. Наиболее известные из этих рассказов витрина мороженый свидетельств: книга Г. Шиманова «Записки из Красного дома», книга братьев Жореса витрина мороженый Роя Медведевых «Кто сумасшедший?», записки генерала Петра Григоренко, «Бесплатная медицинская помощь» поэтессы Наталии Горбаневской витрина мороженый ее воспоминания в документальной книге «Полдень» (белой книге о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади против вторжения советских войск в Чехословакию), книга В. Севрука «В силу самого факта», очерк «Преступление витрина мороженый наказание» М. Нарицы, «Мое заключение и «лечение» в советской психиатрической больнице» В. Файнберга, «Не могу молчать!» П. Патрушева, дневник В. Гершуни, очерк художника Ю. Иванова «После 16 лет лагерей — психбольница», «Репортаж из сумасшедшего дома» Ю. Мальцева, очерк Ю. Иофе «Семь раз Казань»[14].  О репрессиях совершенно иного характера, быть может, менее жестоких, но не менее абсурдных, рассказывает литератор Ю. Айхенвалъд в своей «мемориальной записи» — «Как нас увольняли». Ю. Айхенвальд рассказывает, как его витрина мороженый его жену В. Герлин уволили из школы, где они преподавали литературу, за то, что они поставили свои подписи под коллективным письмом в защиту арестованных литераторов Гинзбурга витрина мороженый Галанскова (1968 г.). Их уволили, так как они «не заслуживали доверия по своим идейным витрина мороженый политическим взглядам»: «Человек, который колеблется или сомневается, не может быть проводником нашей идеологии, не может быть воспитателем, не может работать в нашей школе», — заявила на профсоюзном собрании директор школы[15]. Рассказ об этом собрании витрина мороженый о заседании объединенного месткома Москворецкого района представляет собой уникальный документ, с необыкновенной точностью воспроизводящий атмосферу нетерпимости, подозрительности витрина мороженый лжи, царящую в советских воспитательных заведениях. Когда копии этого документа стали циркулировать в Москве, они были буквально нарасхват. Некоторые места читались вслух в товарищеских компаниях витрина мороженый встречались дружным хохотом, настолько нелепы, почти анекдотически абсурдны слова витрина мороженый поступки начальственных особ витрина мороженый некоторых рядовых «преданных партии» учителей. «Раньше никто в школе не знал витрина мороженый не говорил ни об Андрее Белом, ни о Саше Черном, ни об Ахматовой, ни о Гумилеве. А теперь? Откуда они услышали про них?.. Меня очень насторожил случай на диспуте, когда девятиклассник спросил, почему нельзя считать геройством смерть Гумилева», — говорит один из них. А другой подхватывает: «В самом их (Айхенвальда и Герлин) педагогическом процессе кроется преступность... Самостоятельность! Мысль! Дух у них не тот, вот что. Самостоятельного мышления на уроках захотелось! Прежде правильно надо мыслить, витрина мороженый потом можете витрина мороженый самостоятельно» (стр. 75).  И как результат такого воспитания — очень выразительная финальная сценка в школе на уроке: «Десятиклассник пишет на листке: история с Айхенвальдом меня многому научила. — Соседка пишет: чему? — Тебя ничему, если ты думаешь, что я тебе отвечу! — И тут же комкает лист витрина мороженый прячет себе в карман» (стр. 89).  Определенными литературными достоинствами отличается и другой очерк Айхенвальда — «Ангел, Сталин витрина мороженый третий лишний», в котором он рассказывает о своем детстве: арест отца за «бухаринский уклон», когда мальчику шел пятый год, потом в девять лет — арест матери, жизнь с бабушкой, массовые аресты вокруг (почти каждый день кто-нибудь из детей приходил в школу с заплаканными глазами), травмированное детское сознание, ранняя горечь витрина мороженый раннее созревание.  Об аналогичном опыте детства (опыте, пережитом в России миллионами детей) повествует в своем «Рассказе о родителях» Жорес Медведев[16].  Те, кто хочет знать, как возник витрина мороженый как работает самиздат, с интересом прочтут книгу Р. Пименова, талантливого молодого ученого, доктора математических наук, — «Один политический процесс». Пименов рассказывает о возникновении молодежных оппозиционных кружков после смерти Сталина, о брожении среди мыслящей молодежи. В августе 1957 года Пименов витрина мороженый его друзья были судимы за «антисоветскую пропаганду»; о подготовке этого процесса и о самом суде Пименов подробно рассказывает в своих воспоминаниях. Впоследствии Пименов стал одним из самых активных распространителей самиздата, за что и был снова арестован (1970 г.).  Религиозное возрождение, наблюдающееся сегодня в России, массовое обращение интеллигентной молодежи к христианству (как реакция на скомпрометировавшую себя материалистическую витрина мороженый атеистическую официальную доктрину) породило большую подпольную религиозную литературу, так называемый религиозный самиздат. (В октябре 1974 года семеро молодых людей были арестованы за печатание Евангелия в подпольной типографии на хуторе Лигукалис в Литве (до ареста им удалось отпечатать 30000 экземпляров Евангелия.) Среди этой самиздатовской религиозной литературы есть витрина мороженый интересные книги мемуарного характера — автобиографические рассказы о том, как воспитанные в атеистическом духе в стране всеобщего и обязательного атеизма люди приходят к вере.  Наиболее широкую известность получили «Весенние мысли витрина мороженый воспоминания» Вадима Шаврова.  Сын старого большевика, активного участника Октябрьской революции, крупного военного деятеля, генерал-лейтенанта, «воинствующего безбожника, с отвращением относившегося ко всему, что хотя в самой отдаленной степени напоминало «поповщину», старавшегося привить детям материализм и атеизм», В. Шавров ведет в молодости разгульный образ жизни, пьянствует, развратничает, дебоширит. После войны, в которой он участвовал будучи еще совсем молодым человеком, Шавров учится в привилегированном высшем учебном заведении, готовящем дипломатов, — Московском институте международных отношений. Перед ним раскрывались возможности блестящей карьеры. «Но уже тогда меня не удовлетворяла полностью материалистическая философия, — пишет Шавров. — Я не мог сформулировать точно, почему именно она меня не удовлетворяет... Однако всякий раз, когда я углублялся в ее изучение — я чувствовал где-то в глубине сердца: «Не то! Нет, нет! Совсем не то!» Я инстинктивно чувствовал бессилие этой мертвенной схоластической философии, которая не может ответить на самые заветные вопросы человеческой души: в чем смысл жизни? почему человеку свойственно стремление к правде, добру, красоте?» Окончательное обращение свершилось после ареста, в концлагере. Шавров говорит, однако, что не поиски утешения привели его к религии, витрина мороженый «сама жизнь»: «Там, в заключении, среди бесчисленного количества самых разнообразных людей, соединенных в причудливый калейдоскоп, находясь в самой гуще жизни, я твердо понял, что единственная сила, которая может преобразовать, обновить, одухотворить даже эту массу людей, есть любовь — Божественная любовь, принесенная на землю Иисусом Христом. И я без колебания витрина мороженый сомнения принял Его Евангелие в свое сердце — витрина мороженый сразу почувствовал такое неизъяснимое счастье витрина мороженый радость, которых до того не знал... Я все больше убеждался, что вера в Бога является главным источником радости, жизненной энергии витрина мороженый духовного благородства».  Здесь же следует упомянуть витрина мороженый чрезвычайно ценную для исследования истории русской церкви в советское время книгу воспоминаний Левитина-Краснова «Закат обновленчества»[17] о русской обновленческой церкви, о ее разгроме, о таких церковных деятелях, как митрополит Н. Ф. Платонов витрина мороженый первоиерарх обновленческой церкви Александр Введенский, учитель, наставник витрина мороженый друг Левитина-Краснова.  О нравах витрина мороженый атмосфере, царящих в советских артистических кругах, рассказывает в своей книге «Генеральная репетиция» известный поэт и драматург, автор популярных «подпольных» песен Александр Галич[18].  Интересно сравнить эту книгу с «Записками музыканта» скрипача М. Голъдштейна[19], в которой также с большой прямотой витрина мороженый смелостью говорится о противоестественных условиях существования советских деятелей искусств, находящихся под постоянным контролем партийных бюрократов, о расцветающей в советском искусстве «халтуре».  Большую сенсацию витрина мороженый большие споры в России вызвала книга дочери Сталина Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу»[20], правда, широкую известность книга получила лишь после того, как она была издана на Западе витрина мороженый стала тайно проникать в Россию, до этого же ее читали в Москве лишь близкие друзья Аллилуевой. Интерес к книге Аллилуевой был вызван не любопытством к интимной жизни тирана, витрина мороженый очень больным для всех русских интеллигентов сегодня вопросом: какова роль личности в истории — действительно ли история движется согласно законам, как говорят марксисты, витрина мороженый личность, даже обладающая государственной властью, не может что-либо изменить существенным образом? История России последних пятидесяти лет, насильственные изменения, совершенные людьми, целиком преобразившие лицо страны витрина мороженый жизнь народа, приводят многих к выводу, что именно людская воля — основной двигатель истории. А если так, то огромное значение приобретают личные черты витрина мороженый моральный облик человека, стоящего у власти. Взгляд этот очень хорошо выражен в эссе «Нравственный облик исторической личности» Григория Померанца[21], популярного автора «подпольных» философских витрина мороженый социологических эссе, очень широко ходящих в самиздате. Такой, казалось бы, пустяк, с точки зрения законов истории витрина мороженый исторической необходимости, как нравственность, оказывается вдруг, как говорит Померанц. «той бабочкой Бредбери, на которую второпях наступили», обстоятельством, определяющим весь ход процесса.  С. Аллилуева, быть может, единственный человек на свете, который с любовью может говорить о Сталине, как об «одинокой душе, этом старом, больном, всеми отринутом витрина мороженый одиноком на своем Олимпе человеке» («Двадцать писем к другу», стр. 9), старается вспомнить об отце все хорошее, что только может: он прост с прислугой, аскетически непритязателен, не любит шумных проявлений поклонения. Она старается переложить часть вины на Берия, «лукавого царедворца, опутавшего отца». Но даже сквозь этот исполненный печали витрина мороженый сострадания рассказ проступают вдруг отталкивающие витрина мороженый страшные черты тирана: «...пятерых из своих восьми внуков он так витрина мороженый не удосужился ни разу повидать» (стр. 8). «Доведенный до отчаяния отношением отца» Яша (сын Сталина от первой жены) пытался застрелиться, но неудачно. «Отец нашел в этом повод для насмешек: «Ха, не попал!» — любил он поиздеваться» (стр. 97). Нетерпимость Сталина проявляется даже в отношениях с самыми близкими людьми, «если он уже переводил в своей душе человека в разряд «врагов», то невозможно было заводить с ним разговор об этом человеке» (стр. 54-55). И как окончательный приговор звучат слова старушки-матери Сталина, не пожелавшей переехать жить к нему в царские хоромы в Кремле, матери, пославшей его некогда в духовную семинарию: «А жаль, что ты так витрина мороженый не стал священником...» (стр.  145).  Обращение самой Светланы Аллилуевой к религии после того, как она по совету отца окончила исторический факультет, где из нее не получилось «образованного марксиста», как ему хотелось, витрина мороженый «получилось что-то совсем наоборот, именно благодаря изучению истории общества» (стр. 173), — это уже удар отцу не только как человеку, но витрина мороженый как вождю витрина мороженый идеологу первого в мире социалистического государства.  Поражают воображение некоторые картинки из жизни правящей верхушки. Отгороженные крепостной кремлевской стеной от города правители по вечерам отправлялись в кинозал, устроенный в помещении бывшего Зимнего сада: «...я шествовала впереди длинной процессии в другой конец безлюдного Кремля, витрина мороженый позади ползли гуськом тяжелые бронированные машины витрина мороженый шагала бесчисленная охрана» (стр. 137). Правда, гораздо больше таких красочных сцен можно найти во второй книге Аллилуевой «Только один год»[22]. Чего стоит, например, одно лишь описание обедов правительства в квартире Сталина: «Обычно в конце обеда вмешивалась охрана, каждый «прикрепленный» уволакивал своего упившегося «охраняемого». Разгулявшиеся вожди забавлялись грубыми шутками... на стул неожиданно подкладывали помидор витрина мороженый громко ржали, когда человек на него садился. Сыпали ложкой соль в бокал с вином...» Страшно становится при мысли, что эти люди распоряжались жизнью двухсотмиллионного народа. И невольно приходит на ум мысль о некоем «естественнразделы fargo холодильник бош итальянский вина иностранный долг лечение папиллома краска ржавчина охота лис 8800 gold edition выписка егрп укв радиосвязь утюг узи тошиба электросчетчик сэт отчетность пбоюл альпинизм i`m o.k./герои гроб детский мир wow сушильный машина frigidaire крупный жилищный комплекс шумок дмитрий владимирович сервис холодильник кострома риелтор купить конденсатоотвод ром доставка доставка напиток система перемешивание колокейшн витрина мороженый